Взгляд историка


Владимир Витольдович Бржеский

Стремительно прекрасная жизнь...


На стенах кабинета висят репродукции двух картин.

На одной, на рвущейся из-под всадника лошади, в золотых лучах солнца и начинающейся славы - молодой генерал Бонапарт, на другой - человек в видавшей виды шинели, покрытых пылью сапогах, рука заброшена за спинку кресла – это Император Наполеон I после отречения. 

Взгляд генерала полон уверенности в предначертанности предстоящих свершений.

Император устало смотрит перед собой и его взгляд обладает магическим действием: он  заставляет ловить себя снова и снова.  Картины висят рядом, но между ними те почти  20 лет, которые потомки назовут Наполеоновской эпопеей. Насыщенность событиями позволяет поклонникам Императора почти непрерывно отмечать тот или иной юбилей. Сегодня на очереди   декабря – в этот день в 1804 году  Наполеон Бонапарт возложил на себя корону Императора французов.  Вот и повод еще раз заглянуть в то время, когда на устах всей Европы было только его имя.

На репродукциях: слева - Жак - Луи Давид "Генерал Бонапарт на перевале Сен-Бернар", справа - Ж. Деларош "Император Наполеон после отречения"

Наполеоновская эпоха. Почему и зачем она была?

Я убежден, что в Истории не случается ничего лишнего. Она отбирает и бережет тех, кто ей нужен.  Нашего героя она оградила  от бед революции,  позволила, вопреки всякой логике, безнаказанно выбраться из Египта, уберегла от «адской машины» на улице Сент-Никез, услужливо убрала с его  пути амбициозного и талантливого генерала Гоша. Она выбрала Его.

Европе нужна была встряска: она застряла в непролазной грязи застоя, изредка взбадривая себя  мелочными разборками. Время потихоньку останавливалось. Революция, только по нелепости названная «Великой», вместо того, чтобы влить в жилы континента свежую кровь,  занялась любимым занятием  всех революций – кровопусканием. И, Слава Богу, что порядка в республиканских армиях едва хватало для того, чтобы защищать территорию Франции (революционные Отечества всегда оказывались в опасности), а то ведь...

И именно в тот момент, когда некоторые члены Директории уже совсем всерьез рассматривали вопрос о возвращении Бурбонов и родилась наполеоновская Франция, которая будет стремительно  двигаться вперед и потащит за собой упирающуюся изо всех сил остальную Европу.

Сначала Наполеон проведет энергичные реформы внутри страны:  приведет в порядок финансы, даст Франции самые передовые законы, модернизирует систему образования, даст толчок к развитию науки, призовет на службу и объединит лучшие умы страны, заставит дружно работать на ее благо даже тех, кто с трудом переносил друг друга,  даст возможность каждому наилучшим образом реализовать себя.

Наполеон станет первым политиком, который будет мыслить как политик европейский, он предпримет попытку (и в какой-то момент покажется, что она удалась) создать единую Европу.

Вирус преобразований поразит континент: ведь для того, чтобы победить его,  требовалось постараться быть не хуже во всем. Испробовав все иное, начали стараться.

Но История - дама осторожная, дав неслыханно много Наполеону, она кое-что приберегла и для его противников. Этим «кое-чем», воплощенным в плоть и кровь был адмирал Нельсон. У Франции были в то время и отличные корабли, и стоящие адмиралы, но Нельсон был лучше, и, в конечном счете,  именно это обстоятельство приведет европейскую историю к холмам Ватерлоо.

Империя пала и осталась в Истории. Навсегда.

Зачем она была? Лучший ответ на этот вопрос, который мне довелось слышать, дал пожилой директор музея в Йене. Я спросил: «А как в Германии сейчас относятся к Наполеону?», он ответил: «Колоссаль! Он дал нам такого пинка, – мы до сих пор остановиться не можем!»

По-моему, ответ исчерпывающий...

О чем хотелось бы сказать  мне, когда я думаю о том времени?

О Гражданском кодексе Наполеона.

Удивляет даже не то, что это документ, который и сегодня актуален даже больше, чем в начале XIX века.

Удивительно то, что создан он был тогда, когда до отмены крепостного права в России было еще более полувека, в Испании действовала инквизиция, а вся Европа, за исключением Англии, находилась в плену  сословных предрассудков.

Да, конечно,  кодекс создан не лично Наполеоном Бонапартом: над ним  работали многие светлые головы страны, но величие нашего героя здесь в том, что он захотел дать Франции (а как выяснилось, и всем нам)  именно такой закон и довел задуманное до конца.

Великий полководец и его Великая Армия.

Он не просто создал великолепную, мастерски отлаженную военную машину, но и продемонстрировал всем,  каких вершин может достичь в  искусстве управления этой машиной.

Армия была его вторым,  а, возможно, и первым домом. В Тюильри он был Императором, требовавшим неукоснительного соблюдения всех норм дворцового этикета. В армии он был всего лишь ее первым солдатом, как сам однажды себя назовет. Со времен Тулона он умел говорить с солдатами,  понимал их лучше, чем кто-либо другой,  искренне уважал и любил их, верил им, и они отвечали ему тем же.  Его слова передавались в армии из уст в уста, он являлся им во сне. Одно его слово, один жест - и они готовы идти за ним хоть к звездам.

В мировой истории мы вряд ли найдем другой пример такого единения армии и ее главнокомандующего. Гений полководца был умножен на мастерство, доблесть и преданность его солдат. Вместе они были непобедимы до самого конца!  Никто не выбрался бы из той ситуации, в которой Великая Армия оказалась в России! Эти люди никогда не допускали мысли о том, что они могут потерпеть поражение. Потеряв почти все в русских снегах, ровно через полгода после катастрофы они снова побеждали. Даже после поражения под Лейпцигом, армия восторженно приветствовала своего Вождя.

Только несокрушимая никакой логикой, никакими обстоятельствами вера в окончательную победу позволила провести блестящую кампанию 1814 года. И эта вера едва не спасла Империю – союзники не понимали, что им делать с людьми, которые не  просто не желают признавать себя побежденными, но постоянно наносят им чувствительные удары. Его ставшая совсем небольшой по численности армия была в начале того года вездесущей и по праву продолжала быть Великой.

«Солдаты никогда не предавали меня», скажет он много позже и это будет правдой. Солдатам ведь чаще всего нечего терять, кроме чести, а своей честью  солдаты этой армии дорожить умели.  Сегодня трудно представить себе атмосферу, которая их окружала.

Армия бережно хранила память о каждом, кто стал героем под ее Орлами. Ими гордились в полках, о них рассказывали, рассказы превращались в легенды, легенды делали героями новобранцев.

Больше смерти солдаты Наполеона боялись того, что им не удастся соответствовать тем высоким стандартам исполнения воинского долга, которые существовали в армии. Они так и не променяли свою честь на спокойную жизнь в будущем мире без Него.

Мира без Него они, в отличие от большинства его маршалов, принять так и не смогли и вернули ему трон без единого выстрела, когда он вернулся с Эльбы. Вот, примерно, что напишет своим родителям в те дни один из них: «Мы все счастливы так, как будто снова обрели отца, которого, казалось,  навсегда потеряли! И так думает вся армия». Не их вина, что это чудо продолжалось всего 100 дней.

Но эти 100 дней сделали нашу историю если и не лучше, то красивее.

А Людовику ХVIII   пришлось создавать себе новую армию…

Императорская Гвардия

Конечно,  это, прежде всего, Старая гвардия, но не в меньшей степени заслуживают памяти и их боевые товарищи из Средней и Молодой гвардий.

Все вместе они олицетворяли блеск военного могущества Империи, являлись образцом  ни с чем не сравнимой преданности  своему Императору и просто были лучшими солдатами своего времени.  Им нечасто приходилось участвовать в сражениях блестящих кампаний 1805 и 1806 годов.

Солдатам пешей гвардии, например, не довелось ничего добавить к своей славе при Аустерлице: они были в резерве. В 31 бюллетене Великой Армии об этом будет сказано: «От этого солдаты рычали от ярости». Так же прошли для них Йена и Ауэрштедт.

А. Лашук  в своей знаменитой книге «Гвардия Наполеона» пишет по этому поводу так: «Пешая гвардия, стоявшая в резерве, вновь не сдвинулась с места и ни разу не выстрелила. Конная гвардия утром была в 36 часах перехода от поля боя. Вечером, умирающий от усталости, император засыпает среди карт. Его окружает каре молчаливых гренадеров».

Но, чем труднее становиться на полях сражений, тем чаще гвардейцам приходится вступать в дело. Прейсиш-Эйлау в истории гвардии – это, прежде всего, подвиг «больших каблуков». Конные гренадеры, находясь в резерве, оказались под огнем русской артиллерии.  Некоторые опускают головы. И тут звучит вошедшая в историю фраза их командира, генерала Луи Лепика: «Выше головы – это картечь, а не дерьмо!»  Затем поступает приказ императора – Гвардию в огонь!  Нанеся вместе с гвардейскими конными егерями сокрушительный таранный удар, они проломили две линии русской пехоты, но понеся тяжелые потери, были остановлены резервами. За их спиной пехота снова сомкнула ряды. Подтянулась и вражеская кавалерия. Им предложили сдаться и получили ответ Лепика: «Посмотрите на этих людей, неужели они похожи на тех, кто собирается сдаваться?». В свите волнение, но император резко бросает: «Они вернутся!» И они сделали практически невозможное: снова прорвали две линии пехоты, отбились от преследующей их конницы и, едва не погибнув от картечи собственной артиллерии, вернулись. Взволнованный Наполеон скажет Лепику: «Вы испугали меня. Я думал, что Вы попадете в плен».  Израненный Лепик ответит коротко: «Этого, Государь, Вы обо мне никогда не услышите!».

Сражение под Фридландом снова пройдет без них, при Ваграме они тоже не станут активными участниками боевых действий, а между этими событиями они еще совершат «прогулку» в Испанию.

Но все самое главное в их истории еще впереди.

Сделаем остановку. Вспомним, кем они были, как становились гвардейцами.  Не вдаваясь в подробности, констатируем факт – 10 мая 1804 года Консульская гвардия была преобразована в Императорскую и с этого дня началась ее история в этом качестве.

Отбор солдат и офицеров в ее состав осуществлялся в соответствии со строгими правилами, которые были достаточно сложны,   и их подробное описание заняло бы слишком много места.

Скажем лишь, что попасть в эту когорту избранных могли лишь те, кто длительное время  не просто служил в армейских частях, но и непременно участвовал в нескольких кампаниях и вдобавок обладал необходимыми физическими данными. Никто не мог быть зачислен в Гвардию без ведома императора. Но лазейки все равно были. Один из самых знаменитых гвардейцев, имя которого дошло до нас благодаря его интереснейшим воспоминаниям,  Жан-Рош Куанье был принят в Гвардию только благодаря двум колодам карт, которые помогли ему достичь необходимого роста, будучи положенными в его башмаки. Гвардейцы обладали огромным количеством привилегий по сравнению с их армейскими товарищами. Начинались они с личной посуды и персональной кровати, и конца им не было.

 Святыми они тоже не были. Процитируем того же Куанье: «Если вы ничего не  возьмете (в стране неприятеля), то вам будет казаться, что вы что-то забыли». В Москве они устроили неповторимое торжище награбленным добром: даже лавки свои открыли. Из песни слов не выбросишь – что было, то было. И на солнце бывают пятна. Гораздо важнее другое.

Личное участие Императора в формировании состава гвардейских частей, их повседневная жизнь рядом с Ним способствовали тому, что сформировалась удивительная  атмосфера в их отношениях: атмосфера безграничной взаимной любви и доверия. Эти отношения характеризует следующий эпизод, который приводит Д.Г. Терещенко в своей работе «Гвардия Наполеона 1799 – 1815 г.г.»: «Однажды Наполеон обозвал одного из егерей эскорта олухом, когда у того поскользнулась и упала лошадь. Вскоре поскользнулась лошадь самого Наполеона. Егерь как бы про себя, но так, чтобы слышали все вокруг, заметил, что олухов здесь по меньшей мере двое.  Такая перебранка между Императором и солдатом свидетельствует об их необычайно близких отношениях и помогает понять причину безусловной верности Гвардии своему императору».

Наполеон будет постоянно вникать в каждую мелочь их повседневной жизни,  внимательно следить за карьерой каждого их них, осыпать их наградами при каждом подходящем случае, а они всегда будут рядом,  всегда будут готовы выполнить любой его приказ. В гвардии будет постоянно происходить ротация кадров: переходы офицеров и солдат в из младших полков в старшие и наоборот.

Гвардейские офицеры и сержанты будут переводиться с повышением в армейские части, куда  они принесут гвардейские традиции – ведь вступив в гвардию однажды, ты остаешься гвардейцем навсегда. Армейские части станут постоянным резервом для пополнения личного состава гвардии. И, что удивительно, гвардия будет нести тяжелые потери в сражениях 1812-1814 годов, но ее боеспособность будет оставаться очень высокой: новобранцы гвардии, прибывшие из армейских частей, встав под ее знамена , преображались: честь быть гвардейцем обязывала. Может, именно поэтому, численность гвардии в последние дни Империи превысила 100 000 человек.

Возможно, император, исчерпав прочие резервы, попытается использовать магию гвардейских Орлов для повышения боеспособности своей армии.

И еще... Никогда Наполеон не передаст командование Гвардией ни одному из своих подчиненных.

Как складывались взаимоотношения гвардейцев и их армейских коллег? Сложно. Армия  недолюбливала гвардейцев за их привилегированное положение и …страстно желала попасть в их ряды.

Вернемся к их истории.

1812 год. До момента эвакуации Москвы гвардейцы большую часть времени были вне основных событий. Их час пробьет во время тяжелейшего отступления. Сколько упреков обрушилось на императора в связи с его отказом бросить Гвардию  в Бородинскую мясорубку.

Я принадлежу к числу тех, кто считает это решение абсолютно оправданным.

В конечном счете, именно Гвардия, по меткому выражению одного из спутников Наполеона, «вытащит армию за уши из России». Именно в это время среди хаоса и отчаяния отступления «ворчуны» останутся такими же, какими они были всегда: дисциплинированными и способными контролировать ситуацию на поле боя.

С этого момента главной их привилегией останется лишь право быть первыми на полях сражений.

Сражение под Красным. У русских 90000 солдат, у Наполеона только 50000, но крестьянин докладывает Кутузову, что Наполеон в Красном и с ним множество солдат в медвежьих шапках. Престиж гвардии делает неприятеля куда более осторожным.

Продвижение русских необходимо остановить любой ценой, чтобы дать возможность Нею и Даву соединиться с остальной армией и сохранить свободной дорогу на запад.

Немеркнущей славой покроют себя здесь 5000 солдат Молодой гвардии маршала Мортье, целый день сдерживавших наступление превосходящего противника, батальон 3-го гренадерского, героически дравшийся на улицах города и погибший почти в полном составе. Всех не перечислить: в этот кровавый день вся Гвардия блистала отвагой  и показала пример всем, как и в несчастье можно и должно оставаться Великой Армией!

Никогда до этой страшной зимы в России император не чувствовал такой преданности своей Гвардии. Урок пошел впрок. После сражения под Красным, Кутузов отказался от активных боевых действий окончательно, предоставив решать участь наполеоновской армии  морозу и голоду. Следует признать, что эти два генерала справлялись со своей работой гораздо лучше Михаила Илларионовича. А Гвардия продолжала удивлять: после всего пережитого, она войдет в Вильно как на параде. «Старики из Старой» умели держать марку!

Кампании 1813 и 1814 годов тяжелым грузом лягут на плечи гвардейцев. Бесчисленное число раз они докажут свое право называться лучшими. Писать и говорить об этом я могу бесконечно. И все-таки война пришла в Париж. И его последними защитниками были гвардейцы под командой лейтенанта 2-го Гренадерского Вио.

Он лечился в столице от ран и в тот день он соберет вокруг себя 20 гвардейцев и они отправятся защищать Монмартр. Его тело с зажатой в руке саблей найдут лежащим под деревом среди трупов пруссаков. Только после этого Париж можно было считать взятым.

Император простился с Гвардией и отправился на Эльбу. Гвардейцам он завещал быть храбрыми и добрыми, призвал их служить новой власти так же, как они служили ему. Они сменили его орлов на кокарду Бурбонов, но служить «как ему» у них получалось плохо. С ним же на остров отправился батальон «ворчунов» и эскадрон польских улан.

В марте 1815 года он вернулся.

Гвардия была счастлива! А 18 июня 1815 года Гвардия впервые не выполнит поставленной перед ней задачи: она не сможет сбросить англичан с гребня возвышенности Сен-Жан. Всему в истории отведено время и всему положен предел.

Крик: «Гвардия отступает!» превратился в погребальный звон для Империи. Отступали они в порядке, и, сохраняя его до последнего, прикрыли отход разбитой армии.

Много можно рассказать об этом страшном дне, но у меня никогда не хватало на это душевных сил. Вспомним лишь знаменитую фразу генерала Камбронна: «Дерьмо! Гвардия умирает, но не сдается!». Есть обоснованное мнение, что фраза была значительно короче, но разве они не заслужили этой легенды?

Вопреки бытующему мнению, Гвардия не погибла в тот день.

На 29 июня в Старой гвардии будут числиться почти 10000 человек и более 2000 человек в Молодой  гвардии. Но история их как элитного соединения закончится. Свою последнюю награду они получат от победителей.

Вот что, по настоянию Веллингтона и Блюхера, будет написано в парижской капитуляции (цитирую по А. Лашуку): «Бывшая Императорская гвардия должна тотчас же выступить в поход и отойти за Луару, где она и будет расформирована. Она возьмет с собой оружие, багаж и все свое походное оборудование. Раненые могут остаться в Париже до нового приказа. Они будут находиться под защитой английских и прусских генералов. Служащие военной администрации бывшей гвардии, их жены и дети могут следовать за ними. Ни один командир корпуса, генерал, штаб-офицер, офицер и унтер-офицер бывшей Гвардии, сражавшийся против союзных держав 16, 17 и 18 июня, не сможет в будущем ни в какой должности служить в новой армии, которая будет организована…»

Страх, внушенный врагу – лучшая воинская награда!

И на улицах французских городов можно будет видеть их, пусть и одетых в потертые сюртуки, но с гордо поднятой головой и взглядом, полным превосходства над всеми смертными. Луи-Филипп вернет многих из них в армию и всячески будет добиваться их любви, но они любили только Его и ждали Его возвращения.

И вот, 15 декабря 1840, одетые в свои старые, потрепанные, да и ставшие им не по размеру мундиры,  они пройдут по Парижу за катафалком с телом своего Императора.

Никому и в голову не пришло оспаривать у них это право. Долгие годы 15 августа и 2 декабря возле Вандомской колонны слышался сигнал «приветствие Императору»: они не покидали своего прошлого. Последних несколько человек  видели в конце существования II Империи: во главе шел старый барабанщик, который выбивал знаменитую «Гренадерку». Сохранившийся дух и характер Гвардии, как нельзя лучше воплотились в поступке гренадера Нуазо, поставившего на свои средства чудесный бронзовый памятник Наполеону недалеко от Дижона. Когда он скончается, его похоронят стоя,  рядом с памятником, чтобы он и после смерти мог охранять своего Императора.

Остается еще раз процитировать А. Лашука: «Наполеон, гражданин Франции, всемирный гений. Вместе с французами он создал Императорскую гвардию, оставшуюся в Истории столь же бессмертной, как и он сам».

И сейчас, где-то далеко, они стоят подле своего «Стригунка», как они его любя звали, и им есть, что вспомнить.

Маленькое отступление...

Меня очень часто спрашивают о том, почему я не участвую в движении так называемой «военно-исторической реконструкции». Ну скажите, если уж вы дочитали до этого места, как можно одеть их мундиры и не чувствовать себя самозванцем?

Чем доказать свое право их носить? Каждому из нас выпало жить в своем времени и носить свои мундиры. Впрочем, у каждого свое отношение к этому вопросу и я никого не осуждаю, только иногда трудно сдержать улыбку, когда, заигравшись, некоторые «реконструкторы» вдруг начинают говорить тоном чрезвычайных и полномочных послов той эпохи при нас, грешных.

Я бы поблагодарил судьбу за то, что она подарила нам удивительное семейство.

Как-то историки всегда забывают сказать о том, что кроме Наполеона, его эпоха  явила миру и остальных Бонапартов. Утверждение о том, что его родственники были бездарностями, которые лишь обременяли Наполеона своим бесконечными притязаниями, неверно. Посмотрите на то, кем  являются Бонапарты сегодня, и вы поймете, что с генами в их роду все в порядке.

Все, кто знал его мать, отзывались о ней с большим уважением. Ее роль в формировании его личности отрицать невозможно.  Его братья и сестры были хоть и не равны ему, но достойны его.

Люсьен обладал просто незаурядными способностями и именно ему Наполеон обязан 18-м брюмера.

Реформы, которые Жозеф пытался провести в Испании, как признано сегодня многими,  были и прогрессивны и разумны.

Людовик  оказался неплохим королем Голландии.

Элиза весьма разумно управляла своими владениями и неоднократно удостаивалась похвалы Императора за это.

Каролина обладала способностями, которые позволили ей успешно управлять и Неаполитанским королевством и неаполитанским королем.

Жером?  Легкомысленный повеса, но совсем не дурак и не самый плохой правитель.  В его жизни будет свой День – 18 июня 1815 года он возглавит  такую же героическую, как и бессмысленную атаку на Угомон, в которой поразит всех своим мужеством.

Полина? С ней всегда было легко: она никогда ничего не просила и всегда была готова оказаться рядом в трудную минуту, а этот талант стоит многих других.

Будущий император родился и вырос в хорошей семье, а то, что семья была корсиканской, гарантировало ему бесконечную череду скандалов в благополучные времена и сплоченность семейных рядов, когда становилось тяжело.

А как вам племянник, Наполеон III, если отбросить всю ту чушь, которую написал о нем Гюго?

 Наполеон и война.

В головах наших соотечественников прочно укоренилась мысль, что Наполеон и есть война.  Как будто он научил людей выяснять отношения подобным образом. Они это с успехом начали делать практически с тех пор, как взяли в руку палку. Он лишь возвел искусство войны на вершину возможностей своего времени.  Он не объявлял ту войну, которая прославила его в Италии,  разве не Александру не терпелось пройти начальное обучение военному делу под Аустерлицем, разве не Пруссия лезла на рожон в 1806-м? Кампания 1796 года была для него, как полководца,  полна чудесных открытий и потому прекрасна, кампании 1805 года и прусская 1806-го года не принесли никаких особенных осложнений: его противники все еще не хотели понять, что воевать с ним по уставам прошлого века – самоубийственное безумие. Именно эта упрямая приверженность устаревшим догмам и позволила его гению так ярко проявить себя под Ульмом, Аустерлицем, Йеной и Ауэрштедтом.

Эти кампании походили на волшебный сон. Битва под Прейсиш-Эйлау в польской кампании 1807 года стала уже сном тревожным: умелые и инициативные действия русской армии  под командованием генерала Л.Л. Беннигсена стали неприятным открытием. В тот раз все закончится триумфом под Фридландом, но прогулкой эта кампания уже не была, а победа потребовала мобилизации серьезных ресурсов.

Император был счастлив, заключив мир в Тильзите. Я  полагаю, что именно после этой победы  он стал с гораздо большей осторожностью относиться к войне, как к средству достижения своих целей.  Войны 1809 года с Австрией он просто хотел избежать всеми силами. Не удалось. Удалось и на этот раз победить. Но в этой победе было уже нечто пугающее: впервые его армия вынуждена была отступать в ходе кампании, а Ваграм с полным на то основанием можно считать генеральной репетицией Бородина.

Самым горьким было то,  что унизительные поражения в трех предыдущих войнах только умножили жажду реванша, мечты о котором, как оказалось, никогда не оставляла Габсбургов. Надежды на прочный мир в Европе таяли, а он теперь так хотел его.

1812 год пришел и вовсе незваным... Когда прочитаешь бесчисленное множество книг  по этому вопросу, то поневоле начинает казаться, что ты научился понимать этого человека. Возможно, это только иллюзия, но что-то подсказывает мне, что вскоре после Ваграма он понял: если не остановиться, то катастрофу можно в лучшем случае отсрочить.

Не следует забывать, что Франции противостояли все великие державы той эпохи и ресурсы были несопоставимы. Он это понимал. Понимали и его враги. Мир им нужен был только для того, чтобы лучше подготовиться к грядущей войне. Жить рядом с Ним они  по множеству причин не хотели. Вот тут мне могут возразить: «Союзники столько раз предлагали ему мир в 1813 и даже в 1814 году, но он никогда не принимал их условий». Это так, предлагали.  Он сам ответил на этот вопрос.

Его положение, если так можно выразиться «монарха в первом поколении» не допускало поражения.  И, кроме того, он ведь никогда не забывал того маленького острова, на котором родился. Если вам доведется там побывать  и  познакомиться поближе с его жителями, вы поймете, почему он не  никогда не смог поступить так, как многим показалось бы разумным.

Ничего не поделаешь: что посеешь, то и пожнешь. Удивляться приходится только одному: он продержался на полях сражений почти 20 лет.

И еще об одном. Однажды Наполеон сказал, что солдат – это пушечное мясо. Из песни слов не выкинешь – действительно сказал. Практически все советские историки распяли его на кресте, сбитом из этой фразы.  А вот фраза из письма Жозефине, написанного вскоре после Эйлауского побоища: «Эта страна покрыта телами убитых и раненых. Это – не лучший образ войны. Душа страдает и пребывает в угнетенном состоянии при виде такого количества жертв…» После Бородинского сражения, объезжая поле битвы он резко скажет одному из своих спутников, лошадь которого заденет раненого русского воина: «Неужели Вам не  известно -  после боя нет врагов, есть только люди!» На войне он был жестоким ровно настолько, насколько этого требовали обстоятельства и никогда сверх того.

 Кстати, народный любимец маршал Жуков Г.К. назвал солдата оружием одноразового действия, и от этого любить его у нас меньше не стали.

Несколько слов об отношении Наполеона к России.

Однажды, находясь уже в ссылке на Святой Елене, он назовет Тильзитский мир своим самым большим успехом. Мне кажется, что это искреннее замечание.

Вспомним, с чего начал строить свои отношения с Россией Первый консул Наполеон Бонапарт?

Возвратил русских солдат, попавших в плен в Швейцарии,  и установил дружеские отношения с императором Павлом I.  Скорее всего, кому-то по ту сторону Ла-Манша это совсем не понравилось, и на престоле оказался Александр I. Сначала он вел упорную борьбу с Францией в 1805-1807 году и только поражение под Фридландом усадило его за стол переговоров с Наполеоном.

Как я понимаю, никогда Александр не рассматривал всерьез перспектив развития союза с Францией. Просто нужна была передышка. Наполеон с гораздо большей искренностью стремился укрепить отношения с Россией.

Причиной этого было то, что он прекрасно отдавал себе отчет в том, чем может обернуться масштабный конфликт со страной с практически неисчерпаемыми ресурсами и необъятной территорией.  Да и русский солдат, в отличие от русских генералов, заслужил его искреннее уважение.

Ради этого союза он будет терпеть многое. Например, он промолчит, когда в 1809 году русские, будучи формально его союзниками, поздравят австрийцев с победой , одержанной ими по ходу кампании.  После Тильзита был Эрфурт, но прорыва в отношениях сторон не произошло.  Я не могу отделаться от мысли, что решение покончить с господством Наполеона в Европе царь принял еще на плоту посреди Немана. И поэтому нет ничего удивительного в том, что он не даст согласия на брак своей сестры с императором французов Наполеоном I.

Существует немало свидетельств того,  что Россия начала подготовку к этой войне намного раньше Франции  и только  своеобразный способ ведения войны с Турцией, начатой еще в 1806 году и никак не кончавшейся, выбранный М.И. Кутузовым, не позволил начать кампанию против Наполеона раньше. Может быть, Кутузова и недаром называют спасителем России: начни она кампанию в Польше осенью 1811 года, как планировалось,  все могло сложиться иначе.

Как бы там ни было, но именно Россия остановила развитие событий в Европе по наполеоновскому сценарию и я не могу ответить на вопрос, как к этому должны относится в России. С гордостью? С сожалением? Думаю, что с гордостью и немного с сожалением.

  В чем секрет  магии этого человека и его времени? 

Кем он был для современников? Наверное, для молодежи он был героем,  легендой, которая была рядом. Им хотелось походить на него, подражать ему: ведь он не просто побеждал на полях сражений Старую Европу, он гнал время вперед, а кто из молодых не мечтал о том же. Старики с ужасом следили за каждым его шагом, ибо каждый его шаг изменял их мир, а старики этого так не любят и боятся. Кроме того, для них он был воплощением кошмара Революции. Они не были в состоянии понять Его и их нельзя за это винить: нам всегда трудно понять чужое время.

Монархи Европы скорее всего с удивлением  обнаружили, что десятки поколений коронованных предков ничего им не гарантируют при сложившихся обстоятельствах и, скрипя зубами признали Его и Его Францию. Люто боялись, ненавидели и тоже не понимали.

Военные деятели Европы? Они оказались пожалуй единственными, кто имел возможность сделать  правильный вывод – надо не проклинать,  надо учиться. Эрцгерцог Карл в Австрии,  Шарнгорст и Гнейзенау в Пруссии, Барклай-де-Толли в России оказались способными учениками и свели к минимуму преимущества военного гения Наполеона, а численный перевес в конце концов уничтожил эти преимущества  и вовсе. Он стал лучшим учителем своих победителей.

Народ?  Народ вел себя во все эпохи одинаково и его время не исключение. Народ его носил на руках, обожал, любил, ненавидел, боялся, проклинал, снова любил, потом снова ненавидел и, наконец,  решил, что он – гений и гордость нации.  Для народа не было магии его времени, для него магии эпохи не существует вовсе, ибо для народа эпоха – это всего лишь повседневность, каждый день с утра до вечера, с рождения и до смерти.

Почему так притягательно это время для нас? Бог его знает.

Каждый, наверное, даст свой ответ. Могу лишь предположить, что не последнюю роль в этом сыграла в этом его судьба.  Кажется, что Империя пала в самом расцвете своих сил, столько еще могло состояться, а Груши опоздал...

Острое чувство несправедливости этого опоздания  уже почти 200 лет усиливает  симпатии к Наполеону. На самом деле все, наверное, не так. Все справедливо. Просто он все, из предначертанного,  уже успел сделать. И мы не узнали состарившуюся и впавшую в маразм Империю, не узнали дряхлеющего Императора. Мы запомнили Его и его соратников, его Великую Армию такими, какими они были в их звездные часы.

Это время неповторимо и они были его украшением, а поэтому и заслужили уважение, благодарность и память потомков. И потомками этими стали не только французы. Идет время, а все новые и новые поколения, прикоснувшись к магии этой эпохи,   остаются поданными Императора навсегда.

  Меня часто спрашивают: «А Вы-то почему?». Не знаю. Знаю только, что люблю Его и его время. Он стал Императором, но остался Человеком, человеком, который прожил стремительно прекрасную жизнь, в которой его Гением было освещено все: и его свершения, и его неудачи. Он раздвинул пределы возможного. Никакие, самые трагические обстоятельства не смогли сломить его неукротимый дух. Он,  как я думаю, просто с определенного момента перестал понимать обыденность.

Для него так и осталось непонятным, как можно  жить в этом мире и не пытаться чем-то его удивить.  Повторить его путь невозможно для большинства из нас, но стремиться жить ярко надо, и глупо рассматривать жизнь как просто череду дней, наполненных повседневностью. 

Второй попытки не будет…

Я жалею лишь о том, что уже никогда и ничем  не смогу ему помочь.

Я опоздал навсегда.

Остается надежда, ведь наша встреча впереди: я уже его ровесник и теперь каждый прожитый день – это шаг навстречу...

Источники и литература:

А. Лашук. Гвардия Наполеона. Издательство «Изографус» М., 2003.

Ф. Хейсорнсвейт, Б. Фостен. Гвардейская пехота Наполеона, «Osprey military», 1996.

Д. Г. Терещенко. Гвардия Наполеона 1799-1815 г.г. Альманах «Солдат» № 61, 2000.

В.Н. Шиканов. Первая польская кампания 1806-1807. «Рейттаръ», 2002.

На фото: Автор на Березине у памятника Великой Армии.


Оглавление